12 июн. 2010 г.

Целлулоид ГКЧП

Легостаев Валерий
Работал под руководством Е.К.Лигачёва (в качестве его помощника) в аппарате ЦК партии с 1983 по 1990 годы.


В феврале-марте 2001 г. на страницах "Завтра" (№№ 9-10) была опубликована моя статья "Генсек Кровавый", приуроченная к 70-летию Горбачева. Речь в ней шла о некоторых, редко и неохотно упоминаемых в печати, обстоятельствах прихода Горбачева к власти. Отмечалась решающая роль КГБ СССР в лице его председателя Андропова в протаскивании Горбачева с должности второго секретаря Ставропольского крайкома партии в члены Политбюро, откуда он и всплыл по воле судеб в марте 1985-го генсеком.
Поскольку "Кровавый" был принят читателями с интересом, не могу не воспользоваться случаем,— очередной годовщиной событий августа 1991 года, — чтобы рассказать кое-что и о том, как он, то есть Горбачев, распорядился обретенной от щедрот КГБ властью. Дело в том, что в политической карьере ставропольского везунчика август 91-го стал предельно низкой точкой его нравственного падения как государственного деятеля и как человека. Если в марте 85-го он стартовал в политику высшего ранга, будучи авторитетным лидером крупнейшей мировой супердержавы, то в августе 91-го прибыл на конечный пункт своего маршрута погрязшим в интригах, запутавшимся в собственном непрестанном вранье, платным провокатором на службе у враждебных СССР западных правительств. Феноменальная карьера, по-моему, не имевшая прецедентов во всемирной истории политического негодяйства.
В ТЕНИ "ЗАСТОЯ"
Чтобы раскрыть объективную логику этого феномена, следовало бы, вообще говоря, пересказать всю запутанную историю пребывания Горбачева у власти. Ибо в этой истории каждое последующее негодяйство являлось неизбежным следствием либо предыдущей глупости, либо негодяйства более мелкого калибра. Думаю, однако, что и без меня читатель давно сыт разного рода рассказами про перестройку. Поэтому ограничусь здесь упоминанием только ключевых моментов стремительного соскальзывания Горбачева вниз по лестнице от марта-85 до августа-91. Однако зайти, для полноты картины, придется издалека. От Брежнева.
Эпоха ныне затюканного теле- и прочими газетчиками Брежнева, после которой пришла к власти ватага Горбачева, отличалась в части государственного управления тем, что внимание руководства страны было почти полностью сосредоточено на решении вопросов обеспечения гарантированной стратегической безопасности Советского Союза: ракетно-ядерный паритет, энергетическая самодостаточность, военно-политические союзы. При этом на задний план отошли важнейшие вопросы внутренней политики, что обусловило развитие в глубинах советского общества ряда нездоровых процессов. Они приняли тревожный характер со второй половины 70-х, когда сам Брежнев заболел, а в его ближайшем окружении закипела борьба за право наследовать место генсека. Военный поход в Афганистан еще больше отвлек внимание от внутренних сложностей страны. Однако принятие назревших сложных решений отодвигали на потом, на более ясные времена, т.е. до нового генсека.


Назову некоторые из "отложенных" при Брежневе внутренних проблем, позже выросших до убийственных для страны размеров. Самая главная из них — это, конечно же, развитие теневой экономики, распространение фактов воровства социалистической собственности, взяточничества. Согласно имевшимся в ЦК данным, за период 1975-1980 гг. количество хищений государственного имущества увеличилось в стране на одну треть, выявленных случаев взяточничества — почти наполовину, спекуляции — на 40%. О нравственном состоянии самой КПСС красноречиво говорит тот факт, что в общем числе осужденных в 1980 г. советскими судами за взяточничество почти треть составили члены и кандидаты в члены партии. Небывалых масштабов, разумеется, по скромным меркам тех лет, достигли воровство и разного рода злоупотребления в торговле.
Такое положение дел не являлось секретом ни для Политбюро, ни для аналитиков от науки. В подтверждение приведу следующий пример. В 1985 г., когда я работал помощником члена Политбюро, секретаря ЦК Е.Лигачева, на мой рабочий стол попал в официальном порядке, т.е. через Отдел науки ЦК, полузакрытый ("для служебного пользования") аналитический материал о перспективных проблемах советского общества, подготовленный Игорем Васильевичем Бестужевым-Ладой, видным советским социологом, отнюдь не лишенным гражданского мужества. В материале содержалось среди прочих сюжетов и яркое описание той проблемы, о которой веду сейчас здесь речь. Автор указывал на опасное развитие в СССР "черной экономики", уже повлекшее за собой сосредоточение в руках ничтожной малой части советского населения значительных денежных и материальных ценностей, не нажитых честным трудом. Далее цитирую: "От этих нескольких процентов, в свою очередь, в большей или меньшей мере экономически зависит более широкий круг людей и еще более широкий испытывает деморализующее влияние такого положения вещей.
Огромные деньги не остаются просто в кубышках или на сберкнижках. Они пускаются в действие. Один за другим формируются "черные рынки": квартирный, автомобильный, репетиторский, книжный, конфекционно-обувной, цветочный и т.д. И всюду, сообразно законам функционирования "черного рынка", создаются иерархии "боссов" со своим аппаратом, канцелярией, телохранителями, неизбежно возникают враждующие друг с другом кланы "мафии", предпринимаются настойчивые попытки коррупции контролирующих органов и т.д.
На наш взгляд, в сложившейся обстановке нет более грозной внутренней социальной опасности для социалистического строя, чем эта "черная" растущая сила, для которой ещё не придумано даже достаточно адекватного обозначения, потому что это, конечно же, не буржуазия, не мафия западного типа, не нувориши времен НЭПа. Это — существенно новое социальное явление, развитие которого мы порядком проглядели и запустили".
Примечательно, что написаны эти пророческие строки не в годы "либеральных реформ", когда нарисованная в них картинка с "телохранителями", "боссами" и их "канцеляриями" воплотилась в материю повседневного существования российского общества, а в 85-м году, когда "черный" малыш, хотя уже и окреп изрядно, но пока еще все-таки не выбрался на слабых ножках из своей колыбельки, где государственная власть, будь у неё для этого ум и воля, еще сохраняла все шансы его безвозвратно придушить. Об этом также писал, воздадим ему должное, Бестужев-Лада, подчеркивая в заключение своего сюжета, что если государством не будут приняты безотлагательно меры для нейтрализации нарастающей угрозы, "то мы лет через 5-10 столкнемся с сильным врагом, повадки которого плохо знаем и бороться с которым по-прежнему одними лишь кавалерийскими наскоками будет еще более бесполезно, чем сейчас".
Поныне храню в своем личном архиве этот научный труд как образец высокоточного социологического прогноза, исполненного к тому же в весьма достойной литературной форме. К сожалению, в 1985 г. на макушке власти в СССР не оказалось ушей, способных социолога услышать.
Серьезная недооценка брежневским, а затем и горбачевским Политбюро политической опасности нарастания в стране "черной" экономической силы имела своим истоком убеждение, что в СССР нет каналов, по которым теневые капиталы могли бы проникать в сферу политики. До горбачевской "перестройки" это убеждение соответствовало истине. В советской политической системе отсутствовали такие вещи, как "рынок свободных выборов", "рынок парламентских депутатов", "рынок свободной прессы", "рынок государственных чиновников" и т.п., посредством которых крупный капитал (по рождению и крови всегда "черный") реализует свое определяющее воздействие на политику государства. В кругах советского руководства проблема роста "теневой экономики" считалась поэтому острой, беспокоящей, назревшей, но тем не менее сугубо экономической и второстепенной. Теневиков время от времени пугали демонстративными арестами особо зарвавшихся "черных боссов", наездами с участием сил КГБ на торговые склады и базы, прочими подобного рода "кавалерийскими наскоками". Эти меры были недостаточны, чтобы качественно изменить ситуацию, однако позволяли в общем и целом держать её под контролем до лучших, как полагали, для государственной власти времен. Которые, увы, так и не пришли.
ЛАНДСКНЕХТЫ
Следующая из опрометчиво недооцененных брежневским ПБ проблем, доставшихся со временем Горбачеву, это — интеллигенция. Точнее, те её продуктивные поколения, которые объявились на свет божий в основном в послевоенное время, получили за просто так добротное советское образование и испытывали от этого зуд больших жизненных амбиций личного плана. Они составляли пресловутый "средний класс" советского общества и имели разные причины быть недовольными брежневской командой. Прежде всего материальные. За 18 лет пребывания Брежнева (и Косыгина) у власти реальные доходы советских крестьян выросли втрое, рабочих — вдвое, а интеллигенции — остались практически неизменными. С преимуществом в пользу рабочих и крестьян решались многие повседневные социальные вопросы. Например, дети рабочих и крестьян, а также сами молодые рабочие и крестьяне пользовались определенными преференциями при поступлении в вузы и техникумы. Сильно раздражали интеллигентскую среду бюрократические ограничения на прием её представителей в КПСС, о чем отдельно поговорим ниже. Существовали, наконец, и быстро углублялись с бегом времени расхождения в мировосприятии между брежневской руководящей командой, состоявшей сплошь из людей военного поколения, и амбициозной послевоенной интеллигенцией, испытывавшей оскомину от нескончаемых разговоров о минувшей войне и желавшей на деле просто "нормально пожить". Хорошо бы так, как показывали в западных кинофильмах.
Дух определённой фронды по отношению к партийному правлению существовал, в той или иной мере, по всему профессиональному спектру интеллигентской прослойки: в среде служащих, журналистов, даже судейских работников… Шумно бузила во имя свободы и справедливости, зачастую с использованием технических средств западной пропаганды, сравнительно небольшая компания писателей-диссидентов. Впрочем, у них были какие-то свои отношения с 5-м Управлением КГБ, в рамках которых писатели и "цепные псы тоталитарной идеологии" таинственным образом находили возможности для взаимовыгодного сотрудничества. В связи с последним утверждением не могу удержаться от небольшого отступления.
В далеком 1957 г. журнал "Юность" опубликовал повесть студента Литературного института Анатолия Гладилина "Хроника времен Виктора Подгурского", имевшую у советской молодежи оглушительный успех. Столь быстрая всесоюзная слава, видимо, травмировала неокрепшую психику молодого писателя и, спустя какие-то годы (не помню уж точно, какие), он вынырнул "за бугром" как сотрудник русской редакции радио "Свобода". Где занялся привычным испокон веку для русского либерала делом, т.е. в полную силу отпущенного ему Богом таланта поливал за чужие деньги собственную страну. В 2001 г. в издательстве "Олимп" в Москве вышел очередной роман Гладилина: "Меня убил скотина Пелл". Пелл — это фамилия большого американского начальника на радио "Свобода", который в кругу своих ближайших сотрудников выдает афоризмы типа: "Вы заметили, что все русские — писатели. Хоть бы один был говновозом". Роман, как можно понять, в основном автобиографический, о мытарствах русского эмигранта Говорова, уволенного в возрасте за 50 лет из штатов "Свободы" и постигающего на собственной шкуре истину, что "увольнение на Западе человека после пятидесяти морально равносильно смертному приговору, обрекает на безработицу и нищету. За что?" Скажу по правде, за последние несколько лет мне не доводилось читать писательского сочинения более безысходного и трагического. А вспомнил я о нем здесь вот почему. Оказавшись не удел, Говоров распутывает на досуге клубок своей прошлой жизни, и задумывается, между прочим, над вопросом, почему Москва не глушила его фельетоны о Брежневе в эфире "Свободы": "Лишь позже Говоров понял, что в Союзе менялся политический климат, товарищ Андропов устал ждать, начал потихоньку сталкивать Леонида Ильича, и Говоров, сам того не подозревая, ему подыгрывал. А вот капитан (лейтенант или майор) ситуацию давно просек, поэтому лениво подшивал фельетоны Говорова в досье и хихикал в рукав". Хихикает, ясное дело, чин КГБ. Подобные прозрения посетили с годами, наверное, головы многих литературных телят, которые в былую пору азартно бодались с дубом КГБ и целили в коммунизм, а угораздило их — надо же! — в Россию.
Однако в конце 70-х вовсе не писатели доставляли главную головную боль политическому руководству страны. Ее доставляла плотная масса способных, хорошо образованных, не занятых полезным делом и жаждущих власти людей, скопившихся в бесчисленных советских НИИ и прочих учреждениях подобного типа. В Советском Союзе, как известно, изначально существовал культ науки. Выдающиеся достижения СССР в области науки и образования признавали безоговорочно даже заклятые враги советского государства. Знаменитый министр Третьего Рейха Альберт Шпеер, посетивший в 1942 г. занятый немцами Днепропетровск, вспоминает о городе: "Я был до глубины души поражен обилием в нем институтов и техникумов. Ни один германский город не мог сравниться с ним. Непреклонное стремление Советского Союза стать одной из ведущих индустриальных держав произвело на нас очень сильное впечатление".
Базовой организационной структурой советской науки являлись научно-исследовательские институты (НИИ), количество которых в стране год от года неуклонно увеличивалось. В какой-то момент этот рост, видимо, превысил некий естественный для государства предел, после чего процесс количественного размножения НИИ принял неуправляемый характер. Все попытки партийных и государственных властей справиться с этой стихией, взять её под контроль потерпели неудачу. В том числе, замечу, и после Брежнева. На приснопамятном октябрьском (1987 г.) Пленуме ЦК первый секретарь МГК партии Ельцин плакался своим однопартийцам: "Мы призываем друг друга уменьшать институты, которые бездельничают, но я должен сказать на примере Москвы, что год тому назад был 1041 институт, после того, как благодаря огромным усилиям с Госкомитетом ликвидировали 7, их стало не 1041, а 1087… Это, конечно, противоречит и линии партии, и решениям съезда, и тем призывам, которые у нас друг к другу есть".
К 1980 г. в СССР имелось около 1,4 млн. научных работников, включая сюда научно-педагогические кадры вузов. Что составляло четверть от общего числа всех научных работников мира. С учетом всевозможного вспомогательного и обслуживающего персонала эту цифру нужно, как минимум, утроить. Невозможно, разумеется, вычислить, сколько было в этом научном воинстве искренних служителей науки, чьими трудами она действительно прирастала. Было их, конечно, много, может быть, даже большинство. Иначе как могла бы жить и развиваться наука? Но вместе с тем год за годом неуклонно увеличивалась доля работников низшего и среднего звена, для которых трудоустройство в НИИ являлось не более чем удобным способом избежать работы на производстве. Здесь, изнывая от безделья и не видя перед собой сколь-нибудь ясных карьерных перспектив, они коротали время до пенсии, интриговали, бродили в рабочее время по кинотеатрам и магазинами (за это в свое время их попытался приструнить Андропов), брюзжали в неопрятных курилках по адресу своего, разумеется, глупого начальства, идиотизма, с их точки зрения, брежневского правления и советского социализма в целом. В тяжелое для страны время горбачевской измены именно из этой среды профессионально ущербных научных клерков, дотоле прозябавших в своих НИИ и лабораториях, воротилы "черной" экономики легко навербовали себе армию особо даровитых, лютых и бессовестных комиссаров капиталистического реванша.
ПАРТИЯ, КАК РУЛЕВОЙ
В завершение темы упомяну самую сложную задачку, доставшуюся Горбачеву в наследство от Брежнева. Это — внутреннее организационное и нравственное состояние самой КПСС, от имени которой формально осуществлялась политическая власть в СССР. В эпоху Брежнева Политбюро не устояло перед соблазном использовать организационный и политический ресурс партии для решения текущих хозяйственных задач страны, что привело постепенно к превращению КПСС фактически в придаток государственного механизма. Позже, уже при Горбачеве, когда либеральные СМИ развернули пропагандистскую кампанию против КПСС, особо популярным был тезис, будто "партия подменила собой государство". Действительная ситуация выглядела с точностью до наоборот. Это государственная машина СССР за годы после Сталина (единственного из советских лидеров, кто понимал всю опасность подобного развития) втянула шаг за шагом в свои жернова партийные структуры, приспособив их для нужд хозяйственного управления. В конечном счете, приехали к тому, что небольшая группа государственных министров, членов ПБ стала назначать генсеков ЦК КПСС исключительно по своему усмотрению и в своих интересах.
Многолетний шеф КГБ Андропов сам себя избрал в генсеки, предварительно зачистив от Брежнева (думать так есть веские основания) вожделенное кресло. На следующем этапе министр обороны Устинов вместе с первым заместителем Предсовмина и министром иностранных дел СССР Громыко, чтобы совсем развязать себе руки, назначили в генсеки недоотравленного (видимо, по халатности) полуживого Черненко. Рядом с ним Устинов поместил для страховки Горбачева как забубенного сельхозника, наиболее далекого из всех членов ПБ от проблем армии и оборонки. На следующем этапе, в марте 1985-го, Громыко своим авторитетом продвинул в генсеки Горбачева в обмен на пост для себя Председателя Президиума Верховного Совета СССР. На заседании Политбюро, где Громыко "внёс" Горбачева, слово держал и тогдашний председатель КГБ Е.Чебриков. Он произнес загадочную фразу: "чекисты поручили мне назвать кандидатуру т. Горбачева М.С. на пост Генерального секретаря ЦК КПСС. Вы понимаете, что голос чекистов, голос нашего актива — это и голос народа". Отчего это, спрашивается, так удачно совпали голоса "чекистов" и народа? Тем более, что весной 1985-го народ не знал о прошлых похождениях Горбачева и сотой доли того, что о них знали или обязаны были знать "чекисты". В марте 85-го народ знал про Горбачева мизер: что он молод и разговаривает лучше Брежнева. Всё!
Источником фундаментальной угрозы для жизнеспособности КПСС в 70-е годы и позже стала также официально принятая её руководящими органами концепция социальной базы партии. Известно, что исторически партия большевиков возникла как партия диктатуры пролетариата. Со временем, однако, когда социализм победил "окончательно и бесповоротно", КПСС была провозглашена партией "всего народа". Эта установка сочеталась с твердой директивой Политбюро для партийных комитетов о сохранении и всемерном укреплении "рабочего ядра" партии.
Партийная статистика анализировала социальный состав нового пополнения партии по трем главным категориям: "рабочие", "крестьяне", "служащие". Под категорию "служащие" подпадали таким образом представители интеллигенции: управленческой, научной, технической и т.д. В этой системе координат укреплять "рабочее ядро" возможно было единственным способом: всячески увеличивать прием рабочих, ограничивая одновременно приток "служащих". Стремление реализовать этот элементарный алгоритм в живой жизни обернулось для партийных комитетов и партии в целом сущим кошмаром.
Дело в том, что обеспечивать вступление в партию рабочих с каждым годом становилось всё труднее. По двум причинам. Во-первых, на бытовом уровне сами рабочие не очень рвались в КПСС. Вместе с партийным билетом к ним приходила обязанность платить партийные взносы, посещать партийные собрания, выполнять какие-то мелкие поручения. А зачем это всё, если ты не лезешь в начальство? Во-вторых, самое главное, по мере экономического развития страны происходило перераспределение трудовых ресурсов из традиционных отраслей промышленности в сектора управления, науки, образования, сферы обслуживания, торговли. Но здесь штатным расписанием зачастую вообще не предусматривалась должность рабочего: сплошь "инженеры", "лаборанты", "операторы", т.е. формально для партийных статистиков "служащие". Помню, в пору работы в Орготделе ЦК, в сферу ответственности которого как раз и входили вопросы партийного пополнения, мне довелось составлять ответ на письмо из Ленинградской области. Автор, кто-то из местного райкома КПСС, сообщал, что они не могут сформировать парторганизацию на Ленинградской АЭС, поскольку там по штатному расписанию все числятся инженерами, т.е. для статистических отчетов "служащие". Как же так, справедливо возмущался автор, перед любым парикмахером дверь в партию открыта, поскольку он считается рабочим. А инженера АЭС мы принять не можем. "Какое же мы готовим будущее для нашей партии?"
Несмотря на титанические усилия Орготдела ЦК, "рабочее ядро" укреплялось из рук вон плохо. Так, в 1971 г. рабочие среди вступивших в партию составили 31,2%, а в 1981-м — 31,7%. Ничтожный "навар" за десять лет упорных трудов. Думаю, что и эти цифры были завышенными при помощи бюрократических манипуляций с понятием "рабочий". К примеру, я сам вступил в КПСС, будучи студентом Московского госуниверситета, а в отчетах проходил как "рабочий". В ту пору временно для Москвы действовало от ЦК соответствующая послабление.
С другой стороны, со стороны "служащих", ситуация выглядела также драматически — но по противоположной причине. Здесь напор желающих обзавестись партийным билетом был настолько сильным, что партийным комитетам приходилось прилагать чрезвычайные усилия, чтобы не допустить взрывного разбухания соответствующего статистического показателя или даже снизить его. Особенно азартно, изобретательно, нередко со скандалами и жалобами по всем инстанциям, прорывались в члены КПСС работники науки, образования, культуры, торговли, в меньшей степени — технические специалисты, в еще меньшей — управленцы, поскольку среди них и без того партийная прослойка была значительной.
Конечно, нельзя подозревать всех, кто вступал в партию из этой категории граждан, в корыстных намерениях. Большинство, наверное, все-таки совершали этот шаг из высоких побуждений. Вместе с тем было слишком много и таких, кто всеми правдами и неправдами прорывались в партию исключительно из карьерных соображений, в надежде что-то урвать от партии для себя. Они добивались партийного билета, чтобы как можно больше брать от общества, а не отдавать ему, вопреки торжественному обещанию в заявлениях о приеме. Вместе с ними в атмосферу внутрипартийной жизни проникали настроения либерализма, шкурничества, политического цинизма. В отчаянных попытках не допустить увеличения доли "служащих" в КПСС, партийные комитеты шли на вовлечение в партию массы случайных, порою даже маргинальных людей, лишь бы их можно было внести в отчет как "рабочих". В результате происходило социальное разрыхление и политическое разложение состава партии сразу с двух сторон: со стороны так называемых интеллигентов и со стороны так называемых рабочих. Такой непомерной ценой за десять лет, с 1971 по 1981 годы, удалось срезать долю "служащих" в партии на до смешного малую величину: с 44,8 до 43,8%. Нарастающее в результате всех этих бюрократических игр очевидное истощение жизненных сил партии пытались компенсировать увеличением числа профессиональных партработников. Только за время между ХХV и ХХVI съездами КПСС (1976-1981 гг.) во всех звеньях партии было установлено дополнительно более 8 тысяч новых должностей. Однако эти штатные щедроты ЦК не делали партию сильнее. Они лишь крепче пристегивали её к платформе государственного механизма.
Кого следует винить за появление всех этих опасных для партии и страны несуразиц? Разумеется, брежневское Политбюро и, в первую очередь, самого Брежнева. К сожалению, ни он сам, ни деятели из его окружения не проявляли серьезного интереса к вопросам внутреннего состояния КПСС. Для них хватало в этой части знакомства с цифрами, которые умело готовил и выдавал наверх Орготдел. Став генсеком, Андропов, наоборот, с самого начала заговорил о необходимости навести порядок прежде всего в самой партии. Но его век оказался короток, после чего, с приходом Горбачева, все вернулось на круги своя. Более того, Горбачев боялся партии, видел в ней для себя главную угрозу лишиться власти.
КРОВОПУСКАНИЕ
Когда и для чего началась в СССР перестройка? Вопрос простой, а правильный ответ на него услышишь редко. Даже от людей в этой материи, казалось бы, сведущих. Вот подвернулась мне под руку книжка Ивана Лаптева "Власть без славы" (2002 г.). Полистал странички — и вдруг наткнулся на слова будто Горбачев, "сразу заявивший ни много ни мало о перестройке, с первых дней своего генсекства вызвал смутную тревогу, прежде всего, у аппарата". Какая глупость! Иван Дмитриевич прошел большой жизненный путь. Работал в Отделе пропаганды ЦК КПСС, где слыл за хорошего человека и велосипедиста. При тяжко больном Черненко ушлые помощники Константина Устиновича просунули Ивана как "своего" в главные редактора "Известий", где он звезд с неба не хватал, но старался изо всех сил под присмотром и руководством своего первого зама Голембиовского. Потом, когда пришло время, они стали вместе помогать профессиональному провокатору Александру Яковлеву дискредитировать партию, Советскую власть и социализм. За это Иван был продвинут в народные депутаты СССР и даже стал председателем Совета Союза ВС СССР. В августе 1991-го помогал Горбачеву и Ельцину расправляться с "путчистами", а также со Съездом народных депутатов и Верховным Советом. Предполагаю, что он доктор каких-нибудь наук, потому как быть таким большим начальником и не преуспеть в науках невозможно. И вот такой компетентный свидетель эпохи утверждает печатно, будто Горбачев сразу, т.е. в 1985 г. заявил "ни много ни мало о перестройке"!
А между тем на моей книжной полке пылится в статусе раритета изданное в 1987 г. в Москве 300-страничное пособие "для системы политической учебы" под названием "Стратегия ускорения". Написали его совместно: один член-корреспондент АН СССР, семь докторов и четыре кандидата наук, чей совокупный интеллект, во всяком случае, не уступает интеллекту Ивана Лаптева. Из пособия следует непреложно, что ни в 1985-м, ни в 86-м, ни в 87-м перестройка еще не имела места быть, хотя слово такое в 1987 г. и в самом деле стало появляться в партийных документах вторым планом при "стратегии ускорения". Правда в том, что "с первых дней своего генсекства" Горбачев провозгласил себя не перестройщиком, а великим экономистом, намеренным уже в ближайшие 1,5-2 года вывести экономику СССР на самые передовые рубежи. Экономику он объявил своим любимым делом, о котором способен говорить часами. И действительно — говорил. Столь же решительно и радикально были настроены на качественный прорыв в экономике и два ближайших соратника молодого генсека, Рыжков и Лигачев. Едва разместившись втроем на вершинах власти в СССР, они без проволочек предъявили публике убедительные доказательства своей несомненной в плане государственного управления некомпетентности.
Наиболее известная акция этого периода — антиалкогольная. Не буду злословить по её поводу, ибо и без меня талантливых по этой части много. Отмечу, однако, вот какую деталь. В период подготовки соответствующих документов, чем очень неохотно, возражая и сопротивляясь, занимался под нажимом Лигачева Орготдел ЦК, меня искренне удивляла и удивляет по сей день невероятная сила внешнего давления на ЦК в пользу принятия против пьянства как можно более жестоких мер. Нельзя было разобраться, что в этом давлении являлось спонтанным проявлением подлинных настроений народа, а что режиссируется кем-то в собственных интересах. В ЦК нескончаемым потоком шли письма граждан, резолюции собраний, общественных организаций и комитетов с требованиями ввести в стране "сухой закон". Я видел прошнурованные амбарные книги, содержавшие тысячи подписей — опять же в пользу "сухого закона". Мало того, в стране объявились и неуловимо мигрировали какие-то старцы, вещуны, бродячие проповедники, соблазнявшие народ ложью, будто до 1917 г. русские в рот спиртного не брали, а пьянство внедрили евреи и большевики, чтобы тем самым погубить Святую Русь. Аудиозаписи их проповедей достигали кабинетов на Старой площади. На славу потрудилась и наука. В частности, в упоминавшемся выше материале Бестужева-Лады, помимо темы "черной" экономики, содержится также душераздирающее описание трагедии пьянства в советском обществе. В конечном счете, в стране все-таки ввели некую слабую форму "сухого закона", после чего все, кто добивались этой меры, как-то рассосались, пропали за горизонтом, а под лучами быстро накалявшегося общественного негодования остался для ответа один Лигачев. Хотя, между прочим, под законами против пьянства нет его подписи.
Антиалкогольная кампания в условиях 1985 г. была больше, чем преступлением. Она была ошибкой. Прежде всего потому, что мощно стимулировала рост теневой экономики. Бывший первый зам. Председателя КГБ СССР, генерал-полковник В.Ф.Грушко, чекист без всяких кавычек, в своих воспоминаниях "Судьба разведчика" следующим образом подвел итоги антиалкогольного похода: "мы получили целый букет проблем: астрономический скачок теневых доходов и накопление первоначального частного капитала, бурный рост коррупции, исчезновение из продажи сахара в целях самогоноварения… Короче, результаты оказались прямо противоположными ожидаемым, а казна недосчиталась огромных бюджетных сумм, возместить которые оказалось нечем". Именно с антиалкогольной кампании стартовал процесс интенсивной накачки финансами из государственных ресурсов сферы "черной" экономики, переросший в конце концов в начале 90-х в тотальное разграбление "теневиками" крупнейшей мировой супердержавы. Вместе с тем эта кампания впервые породила в обществе серьезные сомнения не столько даже в компетентности, сколько в минимальном политическом и государственном здравомыслии нового руководства.
Среди понимающих людей эти сомнения были особенно тревожными ещё и потому, что "с самого начала своего генсекства" Горбачев лично изувечил то, в чем, как полагал, лучше всего разбирался, т.е. систему государственного управления сельским хозяйством. Несмотря на все возражения руководителей трех крупнейших республик Союза: Казахстана (Кунаев), России (Воротников) и Украины (Щербицкий),— он добился упразднения всех сельскохозяйственных министерств и возведения на их руинах единого Госагропрома СССР. Однако вскоре был вынужден признать, что эта мера была крупнейшей ошибкой. Тем не менее, аналогичная судьба постигла и систему управления машиностроительными отраслями. Соответствующие министерства (около двух десятков) пошли на слом, а вместо них возникло некое Бюро Совмина по машиностроению, посредством которого Манилов от экономики Рыжков вместе с группой облепивших его экономических академиков намеревались удивить мир успехами в машиностроении.
За всей этой реформаторской суетой пристальным немигающим взглядом почуявшего обильную трапезу удава наблюдала администрация США. И, абсолютно точно выбрав наилучший момент, нанесла в конце концов из-за океана по экономике СССР удар сокрушающей силы. Едва только наши тогдашние лидеры очнулись после триумфального для них ХХVII съезда КПСС, американцы (воздадим должное их стратегическому мастерству), используя свое влияние в странах ОПЕК, безжалостно обрушили мировые цены на нефть. Если в конце 1985 г. цена за баррель достигала 30 долл., то в марте-апреле 1986 г. она упала до 13 долл. Вдобавок, в самом конце апреля страну постигло новое великое несчастье — чернобыльская катастрофа. В государственной казне задули ветры разорения и нищеты. Всё это нужно было как-то объяснять и без того измученному трезвостью и магазинными очередями народу. В той накаленной атмосфере былые мартовские соратники быстро перессорились друг с другом. Особенно тревожил Горбачева резкий рост влияния Лигачева. Егор Кузьмич, единственный из них, мог по-настоящему работать, самостоятельно принимать ответственные решения и добиваться их выполнения. Был искренне предан партии и любил народ больше, чем самого себя. Пользовался широкой поддержкой областных партийных секретарей, имел связи и влияние в среде деятелей науки, руководителей промышленности и сельского хозяйства. У него установились деловые, почти доверительные отношения с министром обороны СССР, маршалом Соколовым, не одобрявшим, как и все военное руководство, безалаберных разоруженческих инициатив Горбачева. Последний советский премьер В.Павлов в своей интересной книжке "Август изнутри" (1993) справедливо замечает о Лигачеве: "В 1986 -1988 годах у него власти было, пожалуй, больше, чем у Горбачева или Яковлева".
Словом, уже в середине 1986-го перед Горбачевым обозначилась перспектива утраты власти. Тем более неприятная, что ещё при Черненко МВД СССР (министр Федорчук) успело организовать небольшую проверку деятельности Горбачева за время, когда он возглавлял Ставропольскую краевую парторганизацию. По слухам, быстро нарыли материалов, имеющих хорошую судебную перспективу. Поэтому при неблагоприятном стечении обстоятельств утрата места генсека вполне могла обернуться для Горбачева местом на скамье подсудимых. Реальных политических ресурсов сохранения власти оставалось немного. Правда, газетчики продолжали дружно поносить Брежнева как главного виновника всех бед, возбуждая тем самым кровь в жилах либеральных интеллигентов. Но этого было явно недостаточно для спокойной жизни.
Тогда Горбачев обратил свой взор в сторону США. В августе 1986 г. он послал туда свой отчаянный вопль о помощи, согласившись в одностороннем порядке исключить ядерные арсеналы Англии и Франции из рассмотрения на советско-американских переговорах по разоружению. США оставались невозмутимы. Горбачев принялся выпрашивать у Рейгана личную встречу. Подчеркнуто неохотно Рейган дал в конце концов свое согласие на таковую в Рейкъявике. В октябре, прихватив с собой Шеварднадзе и Яковлева (хорошая компания), Горбачев, точно как Генрих Четвертый в Каноссу, отправился в Рейкъявик на прием к Рейгану.
Всего за шесть лет пребывания в должности Генерального секретаря ЦК КПСС Горбачев одиннадцать раз встречался с президентами США. Пять раз с Рейганом, шесть — с Дж. Бушем. Итог этих встреч известен. Советский Союз и его армия исчезли с политической карты мира, а США превратились в единственного абсолютного гегемона на мировой арене. Американской дипломатии есть чем гордиться. Российской — над чем смеяться и рыдать.
"РАЗОРУЖЕНИЕ"
Встреча Горбачева с Рейганом в Рейкъявике 11-12 октября 1986 г. положила начало тайному сотрудничеству генсека с правительством США, или шире — с правительствами ведущих государств-членов НАТО. Для мирового сообщества пропаганда подавала многочисленные прямые контакты Горбачева с руководителями этих стран как этапные звенья процесса всеобщего ядерного разоружения. Однако в действительности, помимо разоружения, подобные контакты всегда имели второй и третий уровень, о содержании которых догадывались немногие, а знали — единицы. Переговоры велись здесь исключительно "с глазу на глаз", то есть в присутствии только иностранного переводчика. Политбюро не имело возможности контролировать эту сторону поведения Горбачева. Особенно с 1988 г. когда, окончательно погрязнув в склоках, ПБ утратило способность к сколь-нибудь эффективным действиям. Шеварднадзе, предусмотрительно выдвинутый Горбачевым в министры иностранных дел СССР из провинции, мало что смыслил поначалу в сложной материи международных отношений. И лишь позже, смекнув, наконец, о чем идет речь, постарался не упустить возможность урвать от пирога измены что-нибудь и для себя самого.
В Рейкъявике американцы далеко не сразу смогли осмыслить ошеломляющий факт, что советский генсек готов вручить им свою политическую судьбу в обмен на гарантии безопасности и благополучия. А когда, наконец, осмыслили, дали знак о согласии. Этим знаком стала известная история с посадкой в Москве на Красной Площади 28 мая 1987 г., аккурат в День пограничника СССР, немецкого пилота Матиаса Руста. Перелетом Руста американцы продемонстрировали Горбачеву, что имеют в своем распоряжении не только "кнут" в виде понижения цен на нефть, но и "пряник". Получив "пряник", Горбачев со своими подручными на Политбюро разыграл страшное возмущение "беспомощностью военных", и на этом основании вычистил верхушку СА от слишком строптивых. Главное — убрали министра обороны Соколова. Для его замены Горбачев за 4 месяца до прибытия Руста перебросил в Москву с Дальнего Востока будущего "путчиста" Язова. Для Горбачева "дело Руста" было, однако, не только "пряником", но и "услугой" в том смысле, в котором употреблял этот термин знаменитый герой американского кинематографа дон Корлеоне. Как помним, "крестный отец" никогда не называл заранее цену своей "услуги", но наступал час, и он безотказно получал с должника то, что ему было нужно именно в данный момент. За Руста натовцы получили голову Соколова. Так с того времени и повелось. За каждую новую "услугу" Горбачев должен был рано или поздно расплачиваться новыми уступками в сфере жизненно важных интересов СССР и его союзников. По мере того, как политические позиции Горбачева у себя дома становились все более шаткими, его потребность в "услугах" становилась все выше, словно у наркомана, "севшего на иглу". Соответственно росли и натовские цены.
По жизни Горбачев представлял собой ярко выраженный тип "голого политика". Никогда в жизни не работал на производстве, не служил в армии. Никогда ничего собственными руками не создавал, ничего не умел, никого не вылечил, не одел, не обогрел. По карьерной лестнице ловко, в этом умении ему не откажешь, переходил из рук в руки. От Кулакова к Андропову, от него к Устинову, дальше к Рейгану, от него к старшему Бушу. Именно такое "движение по рукам" сформировало тип Горбачева как политического деятеля. Он бывал отнюдь не глуп в речах, но вместе с тем — патологически беспомощен в практической политике и начисто лишен способности предвидеть последствия своих действий дальше, чем на один-два шага вперед. Яркий тому пример — учреждение Госагропрома СССР. Горбачев изо всех сил добивался его создания. А когда, наконец, добился, сам же первым и схватился в отчаянии за голову. Этой слабостью Горбачева искусно пользовались его западные поводыри. Они подсказывали ему шаг, он делал его — и оказывался в еще более тяжелом положении. Тогда ему подсказывали новый шаг, он снова слушался, и снова его положение становилось хуже. В то же самое время те, кто ему подсказывали, получали всё, чего на самом деле желали, то есть необратимое разрушение политических, экономических и военных устоев СССР.
С чего и когда на самом деле началась пресловутая перестройка (вниманию Ивана Лаптева)? Она началась с понятного стремления Горбачева удалить от себя Лигачева, ставшего опасно сильным конкурентом. Но как это сделать? Его же нельзя было просто уволить из состава ЦК, куда Егора Кузьмича, как и Горбачева, избрал ХХVII съезд. Тогда генсеку подсказали убрать не самого Лигачева, а Секретариат ЦК, которым тот руководил. В январе 1988 г. Горбачев легко (поддержал глава правительства Рыжков) провел через ПБ постановление "Об упорядочении деятельности Политбюро и Секретариата ЦК КПСС", в соответствии с которым Секретариат де-факто прекратил свое существование. Это и стало началом горбачевской "перестройки".
После упразднения Секретариата ЦК осталась, однако, проблема обкомовских первых секретарей, большинство из которых упорно поддерживали Лигачева. Когда в марте в "Советской России" появилась статья Нины Андреевой "Не могу поступаться принципами", генсеку подсказали, что из неё вполне можно раздуть скандал по схеме "дела Руста", почистив под него обкомовские кадры. Идея снова понравилась. Вскоре, однако, выяснилось, что большинство обкомовских первых секретарей являются членами Пленума ЦК, откуда, по Уставу партии, их может вычистить только съезд. Тогда Горбачеву подсказали, что нужно созвать Всесоюзную партконференцию, на которой почистить не только корпус первых секретарей, но заодно и весь Пленум ЦК, в котором развелось опасно много консерваторов. Понравилась и эта идея. Однако, когда занялись её осуществлением, Горбачеву подсказали, что глупо рубить собаке хвост по частям, если можно отхватить его одним махом весь сразу. Предлагалось для этого на партконференции в июле 1988-го не заниматься кадровой мелочевкой, а под шум либеральных речей протащить от имени КПСС идею политической реформы. Тем самым партия посадит на шею самой себе и Советской власти Съезд народных депутатов СССР, который легитимирует личную власть Горбачева, уже не зависящую от партии. В итоге, обещали Горбачеву, получится так, что сам он как генсек сохранит и даже усилит контроль над партией, а последняя останется с носом, поскольку не сможет больше угрожать власти Горбачева. Идея в целом понравилась. И генсек, поколебавшись, проглотил наживку. Не знаю, понимал ли он при этом, что именно проглотил.
СЪЕЗД-ТО ОН СЪЕЗД...
Дело в том, что идея Съезда народных депутатов, по сути, переводила интригу Горбачева против КПСС на качественно иной уровень. До этого борьба шла исключительно вокруг персоналий: одного выдвинуть, другого задвинуть. Занятие по форме своей для внутрипартийной жизни обычное, даже рутинное. Теперь же в повестку дня, если смотреть в корень, ставился вопрос о ликвидации КПСС как политического института. Таким образом, очередной жертвой борьбы Горбачева за удержание власти становились уже не Лигачев, Петров или Сидоров, но абсолютное большинство населения и Советское государство в целом.
Трудно сказать, случайно или нет, но подготовка к демократическим выборам народных депутатов СССР совпала с серьезнейшим усилением сектора "черной" экономики. 8 мая 1988 г. был принят "Закон о кооперации", благодаря которому "теневики", уже успевшие к тому времени переварить в своих желудках астрономические антиалкогольные миллиарды, получили новые вливания денег от имени правительства, возглавляемого Рыжковым. Не знаю, каковы были реальные масштабы обналичивания бюджетных денег через кооперативы. Однако хорошо помню, что в то время в аппарате ЦК на этот счет фигурировала промежуточная справка финансовых органов с указанием цифры в 29 млрд. рублей. Даже по "черному" валютному курсу это были гигантские деньги, а уж по официальному — тем более. Понятно, что львиная их доля осела в карманах паханов "теневой" экономики.
Предвыборная кампания проводилась по экзотическим правилам политической реформы. В Орготделе ЦК действовал, например, запрет на телефонные контакты с местными парторганизациями, "чтобы не мешать демократии". Вместе с тем открылись каналы, по которым, наверное, впервые с 20-х годов, в СССР стала возможна инфильтрация теневых капиталов в политическую сферу. В.Грушко пишет, что в 1989 г. КГБ арестовал одного из "крестных отцов" экономической мафии, который объединил своих сообщников на подконтрольной территории для продвижения в народные депутаты СССР своих людей. Всего по линии КГБ в 1989 г. было арестовано около 300 представителей "черной" экономической силы. Однако эти запоздалые меры были уже не в состоянии предотвратить обвальное насыщение политической жизни криминальными деньгами в интересах их владельцев. Для Советского социалистического государства сбывались худшие из возможных прогнозов, суть которых я иллюстрировал выше ссылкой на Бестужева-Ладу.
В рамках Съезда народных депутатов СССР и произошла историческая смычка критической массы теневого капитала с армией истосковавшихся от безделья в своих НИИ, аудиториях и курилках советских либералов, охотно взявших на себя роль яростных идеологов капиталистического реванша. Заволновалась, почуяв смутные времена, та часть партии, которая в брежневские времена прорывалась в КПСС ради карьеры через бюрократические ограничения на прием по графе "служащие". Многие покинули партию, другие — выпали в осадок и кристаллизовались внутри КПСС в качестве агрессивной "пятой колонны". Среди рабочих первыми дали тягу из КПСС наиболее высокооплачиваемые. Так в самый ответственный момент проявила себя глубокая порочность системы отбора в КПСС нового пополнения, действовавшая при Брежневе.
Лично для Горбачева реализация предложенной ему идеи Съезда обернулась новыми, еще более сложными проблемами. В партийных массах окончательно утвердилось мнение, что генсек — предатель. На этой антигорбачевской основе начался процесс самоорганизации партии снизу, получивший свое выражение в стремлении учредить Российскую республиканскую компартию. Потенциально она могла объединить в своих рядах до 60% всего состава КПСС. В июне 1990 г. Горбачев как генсек потерпел свое самое крупное с марта 1985 г. поражение. Несмотря на все ухищрения, ему не удалось воспрепятствовать учреждению Российской компартии и избранию её лидером Ивана Полозкова. Любопытно было наблюдать, как при открытии Российской партконференции в её президиуме самозванно уселись плечом к плечу: Горбачев, Ельцин, Лукьянов, Рыжков, Силаев. Их общей тогда задачей было не допустить учреждения компартии, но они проиграли. Зато спустя пару недель, на ХХVIII-м съезде КПСС, эта компания одержала убедительный реванш. Совместными усилиями этих руководителей съезду были навязаны качественно новые программные и уставные документы, в результате чего в июле 1990 г. КПСС де-юре прекратила свое существование как единая централизованная политическая организация. Были коренным образом подорваны источники самофинансирования партии. По новому Уставу с чрезвычайно большим трудом, но Горбачев всетаки был переизбран прямым голосованием на пост генсека, уйдя таким образом изпод контроля Пленума ЦК. Заместителем генсека, также прямым голосованием, был избран представитель Украины Ивашко, человек крайне осторожный, умело косивший на публике под фольклорного хохла-балагура. Съезд, под диктовку Горбачева, сформировал абсолютно недееспособные символические ЦК, его Политбюро и Секретариат. Правда, в какой-то момент оппонентам Горбачева удалось провести решение о включении в состав ПБ республиканских президентов, что несколько повысило авторитет этого органа. На съезде, с подачи Горбачева, членом ПБ и Секретарем ЦК был избран первый секретарь Красноярского крайкома партии Олег Шенин. В своем первом выступлении в новом качестве перед аппаратом ЦК 29 августа 1990 г. Шенин сказал: "Обстановка будет усложняться. Нам надо ориентировать себя и партийные комитеты на чрезвычайную ситуацию".
О характере отношений, установившихся после съезда между генсеком-президентом и партийными структурами говорит такая деталь. 25 июля Горбачев и Рыжков разослали по закрытым каналам партийным комитетам директиву оказать содействие местным властям в организации уборки урожая, который выдался в тот год очень большим. Ответная реакция райкомов оказалась почти дерзкой. В ЦК поступили несколько вызывающих телеграмм, в которых генсеку напомнили его демагогию о недопустимости вмешательства партийных органов в дела производства.
В обстановке тотального разгрома партийных структур и полной утраты Горбачевым (уже как Президентом СССР) контроля над ситуацией нарастала волна наглого экономического саботажа, прилавки магазинов пустели, а товарные ресурсы вывозились на свалки. Вот строчки о тогдашнем положении в СССР из французского еженедельника "Революсьон": "Советский Союз подвергается подлинной идеологической "шоковой терапии". Она весьма своевременно подкрепляется неожиданными и довольно странными дефицитами (табак, хлеб), которые, несомненно, являются частично следствием саботажа, но в любом случае — объектом манипуляций. На этом этапе речь идет о том, чтобы привести людей в шоковое состояние и насадить ту мысль, что ничто, уже абсолютно ничто не может быть для них хуже, чем ситуация сегодняшнего дня. А этот сегодняшний день называется социализм". В номере за 14 ноября 1990 г. "Правда", которую редактировал горбачевский порученец Иван Фролов, выдала информацию о достигнутой Горбачевым и Ельциным договоренности запретить коммерческую деятельность парторганизаций. Эта мера окончательно затянула на шее КПСС финансовую удавку. Ведь и без того из-за финансовых трудностей к этому времени были ликвидированы все платные должности на уровне первичных парторганизаций, на 70% сокращены штаты райкомов и горкомов партии. В аппарате ЦК КПСС на 1 января 1988 г. было 1922 ответственных сотрудника. На 1 января 1991 г. их осталось не более 400, причем работали они в основном на Горбачева как президента.
ПАРТИЙНАЯ ДИСЦИПЛИНА
Роковой 1991 год начался для партии с того, что можно было бы назвать в стилистике карманных детективов "бегом наперегонки со смертью". Вопрос стоял так: либо КПСС стремительно консолидирует свои остаточные силы вокруг ЦК КП РСФСР и сметет Горбачева, либо Горбачев вместе со своим косноязычным зеркальным двойником Ельциным под руководством западных стратегов в ближайшей перспективе окончательно разгромят породившую их партию, уничтожив заодно и страну. В ЦК КПСС и ЦК КП РСФСР потоком пошли резолюции партийных собраний и пленумов, в том числе из воинских частей и гарнизонов, с требованиями созвать внеочередной или чрезвычайный съезд КПСС, чтобы избавить на нем, наконец, партию от Горбачева. В короткий срок 46 из 72 российских обкомов приняли решения добиваться созыва съезда и отставки Горбачева. В конце января на совещании в ЦК КПСС первых секретарей ЦК республиканских компартий, а также крайкомов и обкомов партии член Политбюро, Президент Узбекистана Ислам Каримов открытым текстом сказал Горбачеву то, о чем в среде профессиональных партийных работников догадывались уже многие: "Михаил Сергеевич, нам пора перестать делать вид, будто всё, что происходит сейчас в партии и стране, происходит стихийно. Ведь очевидно, что есть специальные центры и есть люди, которые организуют все эти опасные процессы. Нам нужно говорить о них открыто, называть их". Горбачев даже не решился возразить.
Внутриполитический кризис в стране достиг своего пика в апреле. На Пленуме ЦК Горбачев, в очередной раз столкнувшись с жестокой критикой со стороны партийных секретарей, прибывших в Москву из кипящей гущи народной, впал в истерику и сделал публичное заявление об отставке. Но вовремя опомнился и дело до голосования довести не решился. Однако слово "отставка" прозвучало. В этом месяце в Орготделе ЦК КПСС начали исподволь готовить внеочередной съезд партии. При этом предусматривались два варианта его проведения, в зависимости от политической ситуации. Один, традиционный — в Кремлевском Дворце Съездов; другой, чрезвычайный — в Большом конференц-зале ЦК на 1200 мест. Однако уже тогда большинство опытных партработников высказывали убеждение, что этот съезд не состоится никогда, ибо Горбачеву его не пережить. В апреле на партийной конференции аппарата и войск КГБ СССР член ПБ, Секретарь ЦК Олег Шенин выступил с речью, в ходе которой произнес две фразы, которые, как полагаю, определили его будущую судьбу клиента "Матросской тишины". Первая: "Если посмотреть, как у нас внешние сионистские центры и сионистские центры Советского Союза сейчас мощно поддерживают некоторые категории и некоторые политические силы, если бы это можно было показать и обнародовать, то многие начали бы понимать, кто такой Борис Николаевич и иже с ним". Вторая: "Я без введения режима чрезвычайного положения не вижу нашего дальнейшего развития, не вижу возможности политической стабилизации и стабилизации экономики".
В апреле же стартовал пресловутый "новоогаревский процесс", в ходе которого, как считалось, государственные люди придумывают новый Союзный Договор. На самом деле это была неконституционная сходка, на которой Горбачев, Ельцин и другие "отцы демократии" торговались об условиях раздела СССР. Если отбросить в сторону словесную шелуху, реальных проблем было у них всего две. Во-первых, стремление автономных образований участвовать в дележе на равных с республиками. Естественно, лишние рты никому не были нужны. Отсюда трудности торга. Во-вторых, и это была действительно ключевая проблема: что делать с Горбачевым? Другими словами, кто кому будет платить? Горбачев, что ярко свидетельствует о его в ту пору умственной истощенности, настаивал на своем праве распоряжаться, скажем так, "постсоветским общаком". То есть он будет консолидировать в своих руках налоговые поступления из всех новых княжеств, а затем справедливо распределять их между этими княжествами. Не забывая, разумеется, и о своих, "союзных" интересах. Это называлось "двухканальной" налоговой схемой. Другие "отцы" во главе с Ельциным, учитывая, что реальная власть находилась уже в их руках, разумно предлагали Горбачеву схему "одноканальную". То есть каждый стрижет своих овец, читай — собирает налоги, а затем из собранного некую часть посылают Горбачеву: на содержание небольшого двора, потешного войска, а также на поездки за рубеж для получения наград и премий за успехи в борьбе с коммунизмом. Горбачев был к этому тогда ещё не готов, и упорствовал. Вот и вся новоогаревская проблема, а что сверх того — от лукавого. В мае первый секретарь ЦК КП РСФСР Полозков, вконец измочаленный травлей в прогорбачевских СМИ, собрал в папку толстую стопу резолюций с мест с требованиями отставки Горбачева, и при личной встрече положил эту папку генсеку на стол.
ПРЕДАТЕЛЬСТВО
В июне 1991-го исподволь начался процесс ликвидации важнейших договорных обязательств СССР. Так разумный человек перед смертью разбирает и подчищает свои деловые бумаги. В Будапеште 28 июня объявил о прекращении своей деятельности Совет Экономической Взаимопомощи. Через пару дней, 1 июля в Праге состоялось заключительное заседание Политического консультативного комитета государств-участников Варшавского Договора, существовавшего как важный фактор мира и стабильности на планете с 1955 г. От СССР на похоронах присутствовал Янаев. Интересно вспомнить, что свое первое зарубежное путешествие в роли генсека Горбачев совершил 26 апреля 1985 г. именно в Варшаву, также на заседание ПКК. Тогда был подписан протокол о продлении Варшавского Договора на 20 лет с последующей пролонгацией ещё на 10 лет. Вместе с Горбачевым свои подписи под документом поставили: за Болгарию — Тодор Живков; Венгрию — Янош Кадар; ГДР — Эрих Хонеккер; Польшу — Войцех Ярузельский; Румынию — Николае Чаушеску; ЧССР — Густав Гусак. Всех этих военных и политических союзников СССР генсек предал менее, чем за пять лет.
Важнейшим (судьбоносным, по Горбачеву) событием июля, в соответствии с которым закулисные операторы выстраивали иерархию политических мероприятий внутри СССР, являлась намеченная на 17-е число в Лондоне встреча руководителей стран "семерки": Великобритания, США, ФРГ… На её неофициальную часть, неясно в качестве кого, был приглашен Горбачев, политический банкрот, президент державы, реально стоящей на пороге самоуничтожения. Для чего такой деятель нужен был в Лондоне?
Однако, прежде чем отправиться на доклад в Лондон, Горбачеву пришлось пережить еще несколько неприятных моментов у себя дома. На заседании Политбюро 3 июля, где было принято решение созвать 25 июля Пленум ЦК и определить на нем дату внеочередного съезда КПСС, Горбачев под занавес выложил на стол перед собой папку с резолюциями, которую в мае передал ему Полозков и, выдержав суровую паузу, спросил: "Что будем делать с Полозковым? Он разжигает против меня "своих", подрывает авторитет генсека". После недолгого молчания вдруг очень мягко, но совсем не в ту степь, высказался Назарбаев: "Дело, видимо, не в Иване Кузьмиче. Авторитет у вас, Михаил Сергеевич, и в самом деле понизился. Вот мы созываем съезд, а ведь на нем вас вполне могут снять с работы. А вслед за вами и нас всех". За Назарбаевым эту мысль стали подбрасывать и другие, дело мол не в Полозкове. Украинский первый Гуренко вообще выразился так: мол, у них на Украине рейтинг Горбачева настолько "малэнькый", что его даже никто не видит. Не промолчал, разумеется, и сам Полозков. Для генсека такая реакция ПБ на его демарш оказалась неожиданной и крайне тревожной. Договорились в конце концов, что Горбачев будет лично присутствовать на Пленуме ЦК КП РСФСР, намеченном на 6 августа, послушает членов Пленума, выскажет свои соображения. Кроме того, на Пленуме должна была произойти замена первого секретаря российского ЦК. Полозков намеревался подать в отставку по болезни. Присутствовать на таком пленуме — святой долг генсека, о чем ему на ПБ и напомнили. Таким образом, 6 августа Горбачев обязан был находиться на Пленуме ЦК КП РСФСР, а не в Форосе. Это факт.
На следующий день, 4 июля, в газетах появилась поздравительная телеграмма Горбачева Дж.Бушу по случаю Дня независимости США. В ней присутствовала загадочная фраза: "советско-американское сотрудничество вступает сейчас в очень ответственный этап". Какой? — без пояснений. Через день, 6 июля, на прием к Горбачеву явился посол США в СССР Дж.Мэтлок, имея на руках срочное послание от Дж.Буша. Скорее всего, речь шла о запущенной московским мэром Гавриилом Поповым (одной из наиболее темных и отвратительных фигур этого периода российской истории) через посольство США в Москве утке о будто бы готовящемся в столице антигорбачевском государственном перевороте. С этого момента маховики, шестеренки и прочие детали гигантской политической провокации, получившей на своем заключительном этапе кодовое американизированное название "путч", пришли в движение. В Лондоне 17 июля главы государств и правительств "семерки" в первой половине дня решают свои вопросы. Во второй — занимаются Горбачевым. Сначала в 14.30 в Музыкальной гостиной правительственного Ланкастер-хауса происходит общая встреча. Все разглядывают Горбачева, как при первом знакомстве. Невысокий, полноватый, плешивый, самоуверенный. На плотной заднице топорщатся шлицы дорогого пиджака, что делает его похожим на воробья. И эта вот "птица" выставила на продажу СССР? Да, такого не увидишь и в века. Потом — двусторонние встречи. Центральная — с Дж. Бушем в посольстве США в Великобритании. Полтора часа "с глазу на глаз". Президент США хочет лично приехать в Москву, встретиться с другими главными участниками будущих событий. Сговорились. Таким образом, в Лондоне на встрече "семерки" 17 июля принципиально была согласована окончательная судьба Советского Союза.
Вернувшись в Москву, Горбачев немедленно развернул кипучую деятельность по подготовке государственного переворота. Активно подыгрывал ему Ельцин. В субботу 20 июля он подписал Указ, запрещающий деятельность парторганизаций "в государственных органах, учреждениях и организациях РСФСР". Это называлось "департизацией" (термин Г.Попова). Акция была рассчитана на то, чтобы спровоцировать резкую реакцию предстоящего через несколько дней Пленума ЦК КПСС. Как президент СССР, Горбачев был полномочен отменить Указ Ельцина, однако под разными предлогами отказался это сделать. В то же время в Москве провокаторы, среди которых бугром выделялся Александр Яковлев, распространяли слухи, будто Шенин намерен возглавить в ближайшее время "реваншистский демарш". В эти же дни сам Горбачев окружил Шенина исключительным личным вниманием. "Ни разу спать не лег,— рассказывал Олег Семенович,— не позвонив сначала мне. Что да как? Яковлева называл сукой." Задним числом смысл этих ухаживаний понятен. В том составе Секретариата ЦК Олег Шенин, в силу малого опыта жизни в московском политическом серпентарии и некоторых черт своего характера, был единственным, кого можно было бы в принципе спровоцировать на решительные шаги. Все остальные были слишком прожженными политиканами, слишком осторожными и недоверчивыми. Поэтому ставка была сделана на втягивание в провокацию с плеча КПСС именно Олега Семеновича.
Во вторник, 23 июля — последняя сходка в НовоОгарево. Горбачев возбужденно деловит, открыт для компромиссов, торопит: "Я не знаю, товарищи, до вас доходит или нет, но я уже чувствую опасные тенденции. Нам нужно быстрее завершить с Договором. Быстрее!" Кое-как собравшиеся соглашаются назначить подписание Договора на сентябрь-октябрь 1991 г. на Съезде народных депутатов СССР. До этого, однако, нужно досогласовать некоторые моменты, а именно: опять же, кто кому будет платить? И что делать с автономиями? Т.е., по сути, ни о чем не договорились. Дата 20 августа, как утверждает бывший при этом Лукьянов, не фигурировала. В четверг 25 июля — Пленум ЦК КПСС, скучный, тягучий. Обсуждают проект новой Программы КПСС. Смешно: дом пылает свечой, а внутри сидит сумасшедший хозяин и строит планы на светлое будущее. Выделялось из ряда прочих выступление Лукьянова, который верно предсказал, что вслед за партией станут громить Советы: "Зачем и с какой целью? Одна из целей — вывести из-под контроля представительных органов решение практических вопросов перехода к рыночной экономике, в первую очередь, разгосударствление и приватизацию". Как в воду глядел Анатолий Иванович! На удивление легко Горбачев согласился на созыв осенью внеочередного съезда КПСС. Вообще, многие тогда обратили внимание, что выглядел он со стороны в этот раз очень уверенным в себе, даже надменным. "Похож был на Муссолини",— поделился со мной впечатлениями от генсека один из участников Пленума. Секрет такого высокомерия сегодня разгадать не трудно: Горбачев единственный среди всех знал, что не будет осенью ни пленума, ни съезда, ни нового Союзного Договора. Он точно знал всё это уже 25 июля.
БЛЕФ
Поздно вечером 29-го (понедельник) в Москве объявился с последней инспекцией Дж.Буш-старший, в прошлом директор ЦРУ США, то есть высокий профессионал по части организации в чужих странах всевозможных путчей. Накануне визита московская пресса маскировала его цели необходимостью подписать очередной договор по разоружению. Однако сам Президент США в своем последнем интервью перед вылетом из Вашингтона сказал без лукавства: "это не будет встреча в верхах по контролю над вооружениями",— и тут же назвал цену, которую Горбачеву назначат США за очередную "услугу": "проблема Прибалтики, вопрос о советских расходах на оборону и помощь СССР другим странам". В первой половине дня 30-го Дж. Буш обстоятельно поговорил в Кремле "с глазу на глаз" с Горбачевым. После обеда, там же в Кремле, обстоятельно пообщался "с глазу на глаз" с Ельциным. На следующий день, в среду 31-го Президент США явил себя в Ново-Огарево, где к нему был допущен Назарбаев. И случилось чудо. После этой встречи Горбачева, Ельцина и Назарбаева словно бы подменили. Все противоречия, которые так долго разделяли их в отношении нового Союзного Договора, стали вдруг неактуальны настолько, что они объявили на весь мир о своей готовности срочно подписать Договор, не дожидаясь, пока пелена упадет с глаз и остальных участников новоогаревского процесса. Назвали и дату подписания — 20 августа. За это Дж.Буш публично похвалил их. Отобедав, он подмахнул в Кремле для прессы очередной разоруженческий Договор и улетел в Киев для разговора "с глазу на глаз" с Кравчуком. После чего в Москве все вдруг пошло немножко кувырком.
На следующий день, 1 августа, Шенин позвонил Полозкову и спросил: "Ты знаешь, что Горбачев уходит в отпуск?". Тот опешил: "Как уходит? Ведь у нас пленум, он должен быть". Шенин посоветовал: "А ты позвони ему". Полозков позвонил: "Правда, что Вы уходите в отпуск?". Горбачев сказал в трубку: "Иван, ты что, белены объелся? Никого не слушай. Будет как договорились. Давай работай. Тут у меня делегация". На следующий день, в пятницу 2 августа, встревоженный Полозков (ведь речь шла о замене первого секретаря ЦК КП РСФСР) отыскал в 9-м Управлении КГБ знакомого офицера: "Правда, что Горбачев улетает в отпуск?" Офицер ответил, что да и самолет уже готов. "А на 6-е он планирует быть в Москве?". "Нет, не планирует". Полозков снова к Шенину: "Что делать?" Тот сказал: "Звони Горбачеву". Позвонил, снова спросил про отпуск. Горбачев завелся: "Ну, что ты пристал? Сам видишь, какой тяжелый был месяц". Полозков уперся: "Я так не могу. Нужно посоветоваться по кандидатурам". Горбачев подумал и сказал: "Я сейчас тоже не могу. У меня делегация. Заходи вечером. С Шениным". Вечером Горбачев увлек товарищей по партии в угол кабинета, усадил, рассказал пару свежих хохм про Буша, порадовался, что удалось выйти на Союзный Договор. Затем взялись "лопатить кандидатуры". Полозков показал на Шенина: "Пусть Олег Семенович берется". Горбачев обиделся: "Ты что, хочешь меня одного с этими суками оставить?"— и кивнул головой куда-то в сторону. Рассказывая мне эту полуанекдотическую историю своей последней встречи с Горбачевым, Полозков сказал, что его неприятно задело, даже насторожило подспудное безразличие генсека к тому, кто станет во главе российского ЦК. Год назад он бился насмерть, чтобы провести туда своего человека, а сейчас проглядывало хоть и замаскированное нужными словам, но все-таки равнодушие. Горбачев выпроводил Полозкова из своего кабинета первым. Довел до двери и на прощание, явно в расчете на уши Шенина, повторил громко: "Олега не трогай, он у меня один на всех этих..." И снова дернул головой в сторону.
Прежде чем отбыть в отпуск, Горбачев сделал по телевидению торжественное обращение об открытии к подписанию Союзного Договора. Хорошо видно, что в тексте обращения полностью отсутствует какая-либо конкретика. Чистейший дешевый пиар, ориентированный на то, чтобы создать в обществе иллюзию, будто 20 августа и в самом деле состоится подписание. Однако в тех политических условиях, в которых находились тогда и Горбачев, и Ельцин, ни о каком подписании для них в действительности не могло быть и речи. Если, конечно, сладкая парочка не планировала совершить вместе политическое самоубийство. Дата 20 августа была блефом государственного масштаба.
Отбывая спешно в Форос, Горбачев оставил "на хозяйстве" в ЦК Шенина, поскольку официальный зам. генсека Ивашко лег "подлечиться". Между тем в Москве развили страшную активность академик Яковлев, его ближайший той поры сподвижник генерал-предатель Калугин, российский вице-президент Руцкой, грузинский лис Шеварднадзе. Мощно и по сути открыто действовала несметная иностранная агентура. Кипели какие-то антисоветские съезды, конференции. Сновали озабоченные, яростные люди, похожие на голодных крыс. В пятницу, 16 августа в печати появился, наконец, текст пресловутого Договора. Подчеркну еще раз, что его подписание 20 августа, с точки зрения интересов политического выживания Горбачева и Ельцина, было абсолютно немыслимым. Ибо, пойди они на этот шаг, в ответ получили бы молниеносную консолидацию на базе итогов мартовского Всесоюзного референдума тех громадных сил, которые не желали раздела СССР. А это: сохранившиеся организации и структуры КПСС; Съезд народных депутатов и Верховный Совет СССР; значительное большинство народных депутатов и членов ВС РСФСР; правительство СССР; все советские силовые структуры и, наконец, подавляющее большинство граждан страны.
Помимо этого, уже тогда в окружении Ельцина определяющую роль играли люди, для которых главной и единственной целью являлось обращение в личную собственность природных ресурсов России. Прежде всего, конечно, нефти и газа. Новоогаревский Договор не давал им такой возможности. В своей совокупности все эти обстоятельства означали, что в случае подписания Договора Горбачев и Ельцин вынуждены были бы тут же, не вставая с места, застрелиться. Поэтому публикация Договора 16 августа являлась не более чем плановым провокационным ходом в череде подготовительных мероприятий, призванных, в конечном счете, высечь из общества искру неосторожного вооруженного сопротивления. Сохрани тогда будущие деятели ГКЧП хладнокровие, не делай резких движений — Горбачеву и Ельцину пришлось бы с большими для себя политическими потерями отрабатывать назад.
Вполне допускаю, что прозрачность ситуации мог не воспринять министр обороны Язов, предусмотрительно пожалованный до этого Горбачевым за покладистый характер в маршалы СССР. Допускаю, что мог не просчитать ее премьер Павлов, человек откровенно не политический. Допускаю, что мог не сориентироваться в той сложной обстановке Шенин, не успевший постичь за год жизни в Москве, что в политике подлость человеческая не имеет дна. Но чтобы в столь элементарную западню мог угодить Председатель КГБ СССР Крючков, чья профессия как раз и состоит в том, чтобы обезвреживать подобные ловушки или строить их для других, я не поверю никогда. Между тем, сегодня становится ясно, что именно Крючков сыграл в августе 91-го главную роль в запуске всей акции ГКЧП.
РАЗВЯЗКА
В понедельник 19-го я узнал из телевизора, что произошло. Отправился на работу в ЦК. Там в коридорах наблюдалось некоторое оживление. Надо сказать, в последнее время в комплексе зданий ЦК КПСС на Старой площади все громче свистел ветер запустения и развала. В буфетах исчезли нормальные столовые приборы. Появились грязные гнутые алюминиевые вилки. По ночам в кабинетах сотрудников кто-то взял моду срезать кнопочные телефонные аппараты. Иногда вскрывали рабочие сейфы, и, если находили что-то ценное, уносили. Утром 19-го было много звонков с мест. Образование ГКЧП в основном поддерживали, но вызывала настороженность версия, будто Горбачев болен. В нее не верили. Если бы объявили, что ему предъявлено обвинение в государственной измене, и на время следствия он изолирован, это было бы принято без сомнений и с одобрением. Между сотрудниками прошел слух, будто бы состоялось заседание Секретариата ЦК под председательством Шенина, но что "они" решили — неизвестно. Потом новый слух, будто на места ушла шифровка с указанием поддержать ГКЧП. Позже выяснилось, что Шенин действительно разослал за своей подписью шифровку: "В связи с введением чрезвычайного положения примите меры по участию коммунистов в содействии ГКЧП". После разгрома она оказалась в руках прокуроров, по сути, единственным материальным свидетельством причастности партии к делам ГКЧП. Ближе к обеду прошелестел новый слух, на этот раз о созыве Пленума ЦК. И потом вдруг, как отрезало, полная тишина. Со временем я узнал, что во второй половине дня в ЦК приехал из Барвихи Ивашко, отодвинул Шенина и взял ручку управления на себя. Сразу стало тихо, как в детской игре в "замри". Никто ничего толком не мог объяснить. Кругом роились только слухи. В душе возникло и стало нарастать чувство, что все мы в западне, из которой нет выхода.
Во вторник 20-го в коридорах Орготдела не было никого. Все, как мышки, сидели по кабинетам. Иногда заглядывал кто-нибудь из коллег, оставлял слух и исчезал. Прошелестело, будто переметнулся Лебедь. Куда? К кому? Александр Иванович был членом ЦК КП РСФСР. На Пленумах гудел, как иерихонская труба, правильные вещи. Я не мог вообразить его демократом. Потом заговорили, будто к Ельцину перебегает милиция. Будто организует это заместитель министра Пуго генерал Громов. Снова не поверил. Громов — герой афганской кампании. Боевой советский генерал. Такие не перебегают. Во второй половине дня, устав от безделья и слухов, решил отправиться домой. Пешком. Посмотреть, что в городе. Есть такой журналистский штамп: "тщательно организованная провокация". Провокация августа 91-го была организована грубо, я бы даже сказал, вызывающе хамовато. На площади Свердлова, у Большого Театра, дальше по проспекту Маркса и в начале Манежной площади танки и много солдат в строю. Зачем? Ежу понятно. По периметру три крупнейших гостиницы: "Интурист", "Москва" и "Националь". Каждая нашпигована иностранными журналистами, репортерами, резидентами. Сцена устроена для них. На углу улицы Горького, у подземного перехода, танк. На нем молодой мужик лет 30-ти, полноватый, машет полосатым флагом (тогда такие называли "бесиками": белый, синий, красный). Время от времени выкрикивает: "Горбачев, Ельцин — да! Военный переворот — нет!" Рядом массовка человек 10, подхватывают этот лозунг. Кто же позволил мужику забраться на боевой танк с "бесиком"? Офицеры кучкуются группками в стороне, не вмешиваются. Солдаты в строю — в основном мальчишки. Выглядят очень усталыми, похоже, давно стоят. Жарко. Они все в керзачах. Вижу, как на одного, совсем молодого, коршуном налетает женщина лет 40-45: "Ты будешь стрелять в матерей!? Будешь стрелять в матерей?!.." Тот стоит замученный, безучастный, глаза чуть завел под веки. Сейчас бы я сказал этой тетке, попадись она мне: "Пусть в тебя чечен стреляет, дура!" Тогда промолчал, пошел дальше вверх по Горького. У красного здания Моссовета — бодрая суета, оживление. Вроде как в большой молодежной компании перед хорошей выпивкой. Туда-сюда снуют озабоченные революцией люди, в руках — пачки прокламаций, обращений, ельцинских указов. Все это рассыпают по городу, суют в руки военным. В здании функционирует штаб Александра Яковлева. Ему помогают два его бывших (в ЦК КПСС) помощника: Валера Кузнецов и Коля Косолапов. Оба, само собой, коммунисты, мои бывшие хорошие товарищи по аппарату ЦК. В этот день мы с ними оказались по разную сторону — не баррикад, а корыта. Они — с той, где берут, а я — где отнимают. На углу площади Маяковского и 1-й Тверской-Ямской улицы стоит иномарка. Задняя дверь поднята в небо. В просторном багажнике две мощные колонки гонят на всю площадь информацию "Эха Москвы". Диктор торопливо перечисляет номера воинских частей, фамилии командиров, названия и фамилии капитанов военно-морских судов, которые блокируют Горбачева в Форосе. Позже выяснилось, что все это было вранье. Но ведь кто-то его сочинял и загонял в эфир. И вот, следуя таким путем, отмечая про себя все грубые постановочные швы буфф-переворота, я начинал потихоньку прозревать, что на самом-то деле все эти ребята: и те, которые трясутся от страха в ГКЧП; и те, которые жрут водку с коньяком в удобном бункере Белого Дома; и сам богомерзкий форосский сиделец, умудрившийся за пять лет испоганить жизнь на целой планете,— все эти ребята, на самом деле, заодно. И что в конце концов они между собой полюбовно договорятся. А вот подлинным объектом их путчевых манипуляций, их подлинной несчастной жертвой является не кто иной, как все тот же безмолвный многострадальный народ, ставший "пиплом, который все схавает". Чтобы его облапошить, даже напрягаться особо нет смысла.
Поздним вечером этого дня хлынул дождь, и шел всю ночь. В тоннеле под Новым Арбатом, в давке, в мешанине пытавшейся вырваться прочь бронетехники и разгоряченной спиртным и провокаторами толпы, случайно погибли трое молодых людей. Через несколько дней Примаков придумал дать им Героев Советского Союза. Поставил этих несчастных в один ряд с советскими героями-мучениками: Олегом Кошевым (17 лет), Сережей Тюлениным (18), Сашей Матросовым (19). Спустя годы, из книжки Коржакова я узнал, что в ту жуткую ночь, когда в Москве хлестал дождь, гибли люди и многие за темными бессонными окнами думали с тревогой о том, что может быть завтра с ними и их семьями, Ельцин крепко спал в бункере Белого Дома. В какой-то момент Коржаков хотел вывезти его тело от греха подальше в посольство США, но Ельцин проснулся и велел положить себя на место. Прочитав этот эпизод, я подивился наивности ельцинского топтуна. Ведь это Ельцин, а не Коржаков, беседовал "с глазу на глаз" с Бушем-старшим. Соответственно, в ту ночь Ельцин — знал! А Коржаков, разумеется, нет! Вот где был источник мужества Беспалого. Рядом, по свидетельству Коржакова, пил водку с коньяком и блевал по углам московский мэр Гавриил Попов. Тут же отдыхал и вице-мэр Лужков с молодой женой в положении. Как рачительные хозяева, заранее запаслись продуктами, и теперь кушали. Под утро позвонил председатель КГБ СССР Крючков, доложил обстановку. Вскоре после этого, серым мокрым (все еще моросил дождь) московским утром они стали по очереди выходить из бункера. Последним вышел Гавриил Попов и, еще не вполне придя в себя после перепоя, объявил, что у него имеются неоспоримые доказательства причастности КПСС к организации военного переворота.
ПИР ПОБЕДИТЕЛЕЙ
В четверг, 22-го, снова было сумрачно, влажно. У "них" — день победы. В утренних "Известиях" знаковая статья под угрожающим заголовком: "Запомним всех, обдумаем все". Автор — Отто Лацис, политически выморочный субъект, тогда член ЦК КПСС, первый заместитель главного редактора теоретического органа ЦК "Коммунист", один из горбачевских подпевал среднего звена. В роковой для его партии день не нашел себе лучшего занятия, чем разжигать с газетных страниц антипартийную истерию.
Где-то в 15.30 у главного подъезда ЦК неожиданно возникла возбужденная толпа. Свист, крики: "Долой КПСС!". Комендатура закрыла все массивные наружные ворота. От руководства поступило сообщение, что женщины могут покинуть здание, не дожидаясь окончания рабочего дня. Называли номера подъездов, через которые пока еще можно выйти. Прошла зловещая информация о самоубийстве министра внутренних дел СССР Бориса Карловича Пуго и его супруги. По работе в ЦК я достаточно хорошо знал Бориса Карловича. Для меня он был человеком чести. В ситуации тех дней, по моим понятиям, генерал-полковник Пуго поступил как мужчина и воин.
В пятницу, 23-го, снова в 15.30, у здания ЦК опять собирается толпа. На этот раз действуют более организованно. Заблокировали все выходы. Покидающих здание женщин освистывают, вырывают у них сумки, обыскивают. В 16.00 по внутреннему радио заговорил какой-то гебист из команды Г.Попова. Сообщил, что, по согласованию с Президентом СССР Горбачевым, принято решение о "приостановлении функционирования здания ЦК КПСС". Всем сотрудникам предложено покинуть здание до 17.00, взяв с собой только личные вещи. Неизвестно, можно ли будет вернуться еще раз. У многих в кабинетах остаются рабочие библиотечки, какие-то архивы. Через внутренний двор ЦК к выходу в Никитников переулок потянулись люди. У ворот — знакомые ребята из комендатуры. Предупреждают не вступать ни с кем в разговоры. По ту сторону массивной ограды ликует взвинченная толпа. Пытаются обыскивать. Распорядитель с трехцветной повязкой на рукаве призывает к порядку. Немного впереди меня за ворота вышла средних лет женщина. У нее из хозяйственной сумки выхватили сверток. Оказалась, упаковка мясного фарша из буфета. Моментально разметали. Гогот, свист, крики: "Зажрались!.." Под этот шум я без приключений вышел через проходную, смешался с толпой, огляделся. У разных подъездов на охране стоят и сидят группки молодежи, все с трехцветными повязками. Было заметно, что свой революционный долг они исполняют с удовольствием. Много людей любопытствующих, праздных. Много тех, кого раньше называли "деклассированными элементами". Очень активны женщины, скажем так, второй свежести. Что-то требуют, горячатся. Самый главный, 2-й подъезд ЦК, над которым пока еще желтеет золотом надпись "Центральный Комитет КПСС", отделен от сравнительно небольшой толпы переносными ограждениями. За ними — милиция и снова распорядитель с трехцветной повязкой. Толпа не очень кипит энергией. Мое внимание привлекла пожилая женщина. Высокая, жилистая, о таких говорят иногда — изработанная. В странной для центра Москвы одежде, похожей на русскую телогрейку. Я много видел в жизни похожих женщин. В колхозе, где работал отец; на шахте, где довелось поработать самому; позже среди укладчиков железнодорожных шпал в Подмосковье. Эта женщина была настроена очень воинственно, на худом сером лице решимость. Она выкрикивала в сторону подъезда: "Пусть выходят!". Улучив момент, черт знает почему, я спросил: "Кто пусть выходит?". Женщина оглянулась на меня, и ответила: "Начальство ихнее". Я кивнул в сторону двери: "Его там нет". Она недоверчиво спросила: "А куда же они подевались?". Я сказал: "Кто куда. Горбачев и Яковлев в Кремле. Шеварднадзе у себя в министерстве. Ельцин в Белом Доме. Бывал здесь часто Гавриил Попов, но и он давно переехал. Никого нет". Тогда она, уже не очень уверенно, спросила: "А где Ивашко?" Я на это: "А зачем вам Ивашко? Он больной и вообще тут ни при чем". Тогда она отвернулась, и принялась смотреть на подъезд молча. В эту минуту мне стало ее жутко жалко, ведь ее снова обманули.
Днем и вечером на телеэкранах мерцало блиноподобное, с обвисшей серой кожей, лицо академика Яковлева. Над маленькими острыми настороженными глазками навис густой бурелом бровей. Ни дать ни взять — страшила из "Вечеров на хуторе близ Диканьки". Профессионально клеил политические ярлыки "путчистам", требовал крови и доносов. Когда-то партия и Советская власть нашли его в деревенском навозе, вытащили, отмыли, обучили, вознесли на вершину власти. На свою голову. Сейчас посмотришь на него — немолодой человек, повидал виды, академик. А в душе все одно: был и навсегда остался кондовым представителем известной на Руси породы деревенских сутяг и христопродавцев, испокон веку ненавидимых русским крестьянством. Под заклинания Яковлева столичный образованный слой бросился на всякий случай делать доносы на ГКЧП. Доносили много, с пониманием. Из множества слышанных мною на эту тему поучительных историй больше других задела та, которую поведал как-то под настроение Олег Шенин. По его словам, еще работая в Красноярском крае, он познакомился по стечению обстоятельств с семьей Валерия Чкалова, знаменитого советского летчика. Шенины и Чкаловы быстро подружились семьями. Ездили друг к другу в гости, в Москву, в Красноярск. Обычная история. Когда пришло время Олегу Семеновичу в камере "Матросской тишины" знакомиться с материалами своего "путчевого дела", он, среди прочих бумажек, с изумлением обнаружил и донос, написанный на него в 1991-м сыном Валерия Чкалова Игорем, другом семьи. Оказывается, тот мельком увидел Шенина выходящим из кабинета Павлова, и на этом основании составил донос о причастности Секретаря ЦК КПСС к попытке военного переворота. Трогает в этой истории не тривиальный сам по себе факт предательства со стороны "друга семьи", а не воспринимаемое на слух нормального человека сочетание слов: "Чкалов" и "политический донос". Сейчас, говорят, младший Чкалов летает летчиком в Канаду, уважаемый человек.
В понедельник, 26-го начался открытый пир победителей: московская мэрия в лице вице-мэра Лужкова, не дожидаясь судебных решений, принялась изымать в свою пользу партийную собственность в Москве. По моим сведениям, накануне вечером Лужков затребовал к себе на беседу Управляющего делами ЦК КПСС Николая Ефимовича Кручину. Тот в это время находился в дачном поселке "Усово" вместе с группой последних секретарей ЦК, дожидавшихся решения своей судьбы. Договорились, что после встречи с Лужковым, Кручина вернется в "Усово" и расскажет, о чем шла речь. Однако он почему-то не вернулся, а уехал от Лужкова, если их встреча состоялась, к себе домой. Утром 26-го, согласно официальной версии, Николай Ефимович выбросился из окна собственной квартиры. О чем накануне вечером шел у него с вице-мэром разговор, мне неизвестно. Так или иначе, но московская мэрия запустила процесс экспроприации партийной собственности буквально через несколько часов после смерти Управляющего делами ЦК. Здесь уместно добавить, что в последние месяцы перед августом у Кручины были напряженные отношения с Горбачевым, поскольку Управляющий делами изо всех сил препятствовал махинациям генсека с партийной кассой.
Еще через пару дней мне позвонил на квартиру кто-то из сотрудников секретариата Орготдела ЦК и сказал, что утром 31-го я могу последний раз войти в свой рабочий кабинет и быть там до 15.00. В назначенный день, захватив с собой большую дорожную сумку, отправился на Старую площадь. За 10 лет работы в ЦК в кабинете скопилось множество книг, разных справочных материалов, читательские отклики на мои статьи в печати. Словом, образовался солидный архив. Чтобы в нем разобраться, нужны были бы несколько дней, а не часов. Но выбора не было. Сложив в сумку, как полагал, самое главное, остальное оставил в кабинете. Пусть новые хозяева пользуются, мне не жалко. Не без волнения двинулся к лифту. Внизу на выходе предстоял первый в моей жизни обыск. Ничего подобного раньше со мной не случалось. Но оказалось, что все не так уж и страшно. Двое худощавых, спортивного вида молодых людей, предварительно извинившись и сославшись на служебный долг, деловито и проворно перешерстили сумку. Изъяли листок информации ТАСС, которые обычно рассылают по газетным редакциям, и оттиски двух моих статей в газете "День". Не знаю, почему. После этого вежливо попрощались. Я поблагодарил за обслуживание. Они занялись следующим. Я потащил свою сумку к проходной. Там стояли двое провинциального вида ментов с "бесиками" в петлицах и автоматами за спиной (позже выяснилось, что милиционеров действительно завозили из провинции). Один из них сказал открыть сумку. Я возразил: "Меня уже обыскивали". Мент ответил: "Там другая служба, у них свои дела, у нас свои". "Ну уж вы между собой разберитесь!"— решил я показать гонор. Мент небрежно ковырнул пару раз рукой в сумке, и обронил: "Проходи". В это мгновение к нам подошел пожилой мент в чине майора, тоже провинциального вида и с "бесиком" в петлице, тихо скомандовал: "Отставить!" После чего принялся лично перебирать содержимое сумки. Извлек небольшую сувенирную подставку для авторучки. Мне ее подарил мой друг из Таджикистана. Отложил в сторону. Я промолчал. Дальше майор достал из сумки маленькую записную книжку, годами без пользы валявшуюся в моем столе как память о студенческой молодости. Принялся спокойно перелистывать странички. Я не выдержал: "Скажите, что вы ищете. Я вам сам это отдам". Мент, продолжая перелистывать, ответил: "Смотрю, нет ли у вас библиотечных книг". Я оглянулся — за мной уже выстроилась очередь на обыск аккуратных, терпеливых, покорных судьбе. По знакомому мне двору двое рабочих катили куда-то холодильник. Жарко. Время обеда. От столовой медленно, раскуривая на ходу сигаретку и сытно отрыгивая, шел еще один провинциальный мент. И в этот миг, отлично это помню, я разом проснулся. Так, что в самой сокровенной глубине самого себя осознал во всей его немыслимой значимости факт, что я навсегда уехал из Советского Союза. И приехал в совсем другую страну, для которой я никто и ничто. А вот этот пожилой провинциальный мент с "бесиком" в петличке, спокойно листающий мои личные записи, есть теперь соль земли и ее хозяин. Совсем, совсем другая страна…
Танцует и пляшет от счастья на солнечных пирсах Сардинии Ксения, дочь Собчака и подруга Вайнштейна… "Мир" утопили, "Курск" сам утонул. Говорят, по ошибке… Мальчик, кровинка, любимый, в казенной могиле лежит. В жизни он срочником был… Путин старуху-чеченку из "Града" в сортире случайно убил. Все равно поделом ей, бандитке… Жалко, в футбол проиграли. "Рас-сия!.. Рас-сия!.."

Газета «Завтра», № 33-35, 2002 г.

Комментариев нет:

Отправить комментарий